Однажды
Благословенный проживал в Раджагахе, в Бамбуковой Роще, в Беличьем
Святилище. И тогда достопочтенный Ассаджи пребывал в Парке Кассапаки,
он был нездоров, поражён болезнью, серьёзно болен. И тогда достопочтенный
Ассаджи обратился к своим [монахам]-прислужникам: «Ну же, друзья,
пойдите к Благословенному, поклонитесь ему в ноги от моего имени
и скажите: «Уважаемый, монах Ассаджи нездоров, поражён болезнью,
серьёзно болен. Он выражает почтение Благословенному, кланяясь
ему в ноги». И далее скажите: «Было бы хорошо, уважаемый, если
бы Благословенный навестил монаха Ассаджи из сострадания».
«Да,
друг» – ответили те монахи и отправились к Благословенному.
Подойдя, они поклонились ему, сели рядом и донесли послание.
Благословенный молча согласился. И затем Благословенный оделся,
взял чашу и внешнее одеяние и отправился к монаху Ассаджи. Достопочтенный
Ассаджи увидел Благословенного издали и и зашевелился на своей
кровати1.
Благословенный обратился к нему: «Довольно, Ассаджи, не шевелись
на своей кровати. Здесь подготовлены сиденья, я присяду вот
здесь».
Благословенный
сел на подготовленное сиденье и сказал достопочтенному Ассаджи:
«Я надеюсь, ты поправляешься, Ассаджи, я надеюсь, тебе становится
лучше. Я надеюсь, твои болезненные ощущения спадают, а не возрастают,
и что можно увидеть их спад, а не увеличение».
«Уважаемый, я не поправляюсь, мне не становится лучше. Сильные
болезненные ощущения возрастают во мне, а не спадают, и можно
увидеть их увеличение, а не спад».
«В таком
случае я надеюсь, Ассаджи, что тебя не тревожит угрызение совести
и сожаление».
«В самом
деле, уважаемый, меня переполняют угрызение совести и сожаление».
«Я надеюсь,
Ассаджи, что в твоём случае нет ничего, за что можно было бы
порицать себя в отношении нравственности».
«В моём
случае, уважаемый, нет ничего, за что можно было бы порицать себя
в отношении нравственности».
«Тогда,
Ассаджи, если в твоём случае нет ничего, за что можно было бы
порицать себя в отношении нравственности, почему же ты обеспокоен
угрызением совести и сожалением?»
«Прежде, уважаемый, когда я был болен, я поддерживал успокоение телесных
формаций, но [теперь] я не обретаю сосредоточения2.
Поскольку я не обретаю сосредоточения, мысль приходит ко мне:
«Только бы мне не пасть!».
«Те
жрецы и отшельники, Ассаджи, которые считают сосредоточение
сутью [святой жизни] и соотносят сосредоточение с отшельничеством,
когда не могут обрести сосредоточения, могут подумать: «Только
бы мне не пасть!».3
«Как
ты думаешь, Ассаджи, постоянна ли материальная форма или непостоянна?
«Непостоянна,
уважаемый».
«А
то, что непостоянно, является страданием или счастьем?»
«Страданием,
уважаемый».
«А
то, что непостоянно и является страданием, подвержено изменению – может
ли считаться таковым: «Это моё, я таков, это моё «я»?
«Нет, уважаемый».
«Чувство постоянно или непостоянно?...
«Восприятие постоянно или непостоянно?...
«Формации постоянны или непостоянны?...
«Сознание постоянно или непостоянно?»
«Непостоянно,
уважаемый».
«А то, что
непостоянно, то является страданием или счастьем?»
«Страданием,
уважаемый».
«А
то, что непостоянно и является страданием, подвержено изменению – может
ли считаться таковым: «Это моё, я таков, это моё «я»?
«Нет, уважаемый».
«Поэтому,
Ассаджи, любой вид материальной формы – прошлой, настоящей,
будущей, внутренней или внешней, грубой или утончённой, посредственной
или превосходной, далёкой или близкой – всякую материальную
форму следует видеть в соответствии с действительностью правильной
мудростью: «Это не моё, я не таков, это не моё «я». Любой вид
чувства… любой вид восприятия… любой вид формаций… любой вид
сознания – прошлого, настоящего, будущего, внутреннего или внешнего,
грубого или утончённого, посредственного или превосходного,
далёкого или близкого – всякое сознание следует видеть в соответствии
с действительностью правильной мудростью: «Это не моё, я не
таков, это не моё «я».
Видя
так, Ассаджи, обученный благородный ученик разочаровывается в материальной форме... чувстве... восприятии... формациях... сознании. Разочаровавшись, он становится бесстрастным. Посредством бесстрастия [его ум] освобождён. Когда он освобождён, приходит знание: «Он освобождён».
Он понимает: «Рождение уничтожено, святая жизнь прожита, сделано то, что следовало сделать, не будет более появления в каком-либо состоянии существования».4
Если
он чувствует приятное чувство, он понимает: «Оно непостоянно».
Он понимает: «Нет цепляния за него». Он понимает: «Нет наслаждения
им». Если он чувствует болезненное чувство, он понимает: «Оно
непостоянно». Он понимает: «Нет цепляния за него». Он понимает:
«Нет наслаждения им». Если он чувствует ни-приятное-ни-болезненное
чувство, он понимает: «Оно непостоянно». Он понимает: «Нет цепляния
за него». Он понимает: «Нет наслаждения им».
Если он
чувствует приятное чувство, он чувствует его [будучи] отсоединённым
[от него]. Если он чувствует болезненное чувство, он чувствует
его [будучи] отсоединённым [от него]. Если он чувствует ни-приятное-ни-болезненное
чувство, он чувствует его [будучи] отсоединённым [от него].
Когда
он чувствует чувство, заканчивающееся вместе с телом, он понимает:
«Я чувствую чувство, заканчивающееся вместе с телом». Когда
он чувствует чувство, заканчивающееся вместе с жизнью, он понимает:
«Я чувствую чувство, заканчивающееся вместе с жизнью». Он понимает:
«С распадом тела, с окончанием жизни, всё, что чувствуется,
при отсутствии наслаждения в этом, прямо здесь и остынет».
Подобно
тому, монах, как масляная лампа горит в зависимости от масла
и фитиля, и с истощением масла и фитиля она гаснет из-за недостатка
топлива, точно так же, монах, когда он чувствует чувство, заканчивающееся
вместе с телом… заканчивающееся вместе с жизнью… он понимает:
«С распадом тела, с окончанием жизни, всё, что чувствуется,
при отсутствии наслаждения в этом, прямо здесь и остынет».
|